Жизнь одного химика. Том 2 - Страница 16

То заседание Совнаркома, где окончательно обсуждался вопрос о заключении мира с немцами, продолжалось всю ночь и было очень напряженным, — я знал это со слов одного из участников заседания, Н. И. Подвойского. Он был в то время комиссаром по военным делам, и вызвал меня к себе в комиссариат для обсуждения вопроса о дальнейшей деятельности Химического Комитета как раз на утро после этого исторического заседания Совнаркома. Мне пришлось очень не долго ждать его приема. Передо мною предстал человек, вид которого ясно говорил о проведенной им бессонной и напряженной ночи. Я никогда ранее не встречал его и никогда не слыхал об его революционной деятельности; мое первое впечатление от знакомства с ним говорило в его пользу и располагало к дальнейшим разговорам. Его внешность, его длинные волосы, его небрежное одеяние сразу выдавали его, как революционера, напоминающего слегка тип Марка Волохова из «Обрыва» Гончарова. Подвойский был первый большой большевик, член советского правительства, с которым мне пришлось говорить. Наш разговор начался с того, что Подвойский сообщил мне, что он был на заседании Совнаркома, которое продолжалось всю ночь и на котором было решено заключить сепаратный мир с Германией.

Таким образом мне первому удалось узнать эту новость, ранее, чем она была помещена в газетах и, понятно, что она произвела на меня удручающее впечатление вследствие постыдных условий, на которых был заключен этот мир. Россия представляла из себя в то время совершенно разложившуюся страну, не способную ни на какое сопротивление, а полная неизвестность будущего еще более усугубляла мрачные мысли, которые витали в голове каждого любящего свою страну гражданина. Владычество немцев в случае занятия ими Петрограда тоже не сулило особых приятностей. Досаднее всего, что Временное Правительство само подготовило эту катастрофу. После февральской революции, когда страна уже обессилела после 3-х лет войны, надо было внушить армии, что мы будем вести только оборонительную войну, стараясь лишь оттягивать на наш фронт значительные силы противника и тем облегчать борьбу союзников. Вместо этого Временное Правительство всех составов, буржуазно-коалиционного и социалистического, хотело продолжать вести наступательную войну. По моему впечатлению, настроение моего собеседника, Подвойского, когда мы кратко обменивались мнениями о положении на фронте, было тоже не из веселых; повидимому, вся надежда большевиков базировалась на «Красной Гвардии», т. е. на вооруженных рабочих, численность которых увеличивалась с каждым днем во всех больших городах и промышленных центрах.

Подвойский выслушал мой доклад о деятельности и теперешнем состоянии Химического Комитета и сказал мне, что необходимо теперь же приступить к написанию его истории. Я на это ответил, что к этой работе уже приступил и прибавил, что через 2 или 3 месяца он будет ликвидирован и его функции будут разделены между ВСНХ и Артиллерийским Комитетом ГАУ. В общем он остался удовлетворенным моим докладом и выразил желание в будущем меня видать и добавил на прощанье, что мое имя ему известно уже давно; сидя в тюрьме, он изучал органическую химию по моему «курсу органической химии», причем заметил, что он написан очень понятным языком и легко усваивается.

Мне пришлось еще один раз видеть Подвойского на очень короткое время, так как он вскоре получил другое назначение и военный комиссариат перешел к другим лицам, о чем я буду говорить ниже. Здесь упомяну только, что примерно года через два, во время одной из моих бесчисленных поездок из Петрограда в Москву, я встретил в поезде Н. И. Подвойского, занимавшего тогда пост председателя Комитета по Физической Культуре. Он пригласил меня в свое купэ и расспрашивал о моей деятельности. Я ему сказал, что мы имеем некоторые достижения и, что если мы будем продолжать нашу работу таким темпом, то наверстаем все потерянное за время революции. «Это будет очень малый успех», — сказал он, — «мы должны через несколько лет перегнать Америку в нашей химической промышленности». Я первый раз услыхал о таких планах развития промышленности из уст большевика. Имея большой опыт за время войны и зная весь наш бюрократизм, я счел за более рациональное промолчать и не угашать восторженных мечтаний последователя Маркса.

Вскоре после моего посещения Подвойского, 23 марта 1918 года, я был вызван по телефону из Мариинского Дворца (бывший Государственный Совет) с приказанием немедленно явиться по делам службы. Когда я вошел в зал заседания, то он был полон народа, а за председательским столом сидело около 10-15 человек, некоторые из коих в дореволюционное время принимали участке в Особом Совещании по Обороне. При входе в зал меня встретил мой товарищ Н. А. Бабиков, бывший управляющим делами в Совещании по Обороне, и предложил мне занять свободное место за председательским столом. Председатель мне ранее не был известен; после заседания он представился мне сам. Это был Ефраим Маркович Склянский, один из военных комисаров и ближайший помощник Л. Д. Троцкого. В то время было назначено 4 военных комисара: Троцкий, Склянский, Кедров и Механошин, причем главная руководящая роль во всех военных делах принадлежала, конечно, Троцкому.

Склянский был зауряд-врач, молодой человек, около 31-32 лет. В его ведение входила вся техническая часть военного комисариата и Военный Совет, которому было поручено об’единить все довольствующие Главные Управления: Артиллерийское, Инженерное и Интендантское. Другая часть функций Военного Совета, — главным образом, личный состав и административное управление, — была возложена на Н. А. Кедрова, врача по образованию и старого большевика (по возрасту он был не старше 40 лет). Что касается Механошина, очень молодого человека, то мне неизвестно, какие обязанности он нес в военном комисариате; насколько помню, он очень скоро получил другое назначение.