Жизнь одного химика. Том 2 - Страница 21

Во время моего пребывания на хуторе мне пришлось беседовать с моими старыми знакомыми относительно новой советской власти. Помню, нашу беседу с зажиточными крестьянами-земледельцами деревни Карокиной, братьями Ахрамеевыми. Я поздравил их и сказал, что теперь они будут ответственны за организацию новой жизни в России и что власть целиком принадлежит им. «Не подгадим, — отвечали они, — верно, теперь наша власть». Через год или полтора, когда мне пришлось их встретить снова в один из моих приездов на хутор, то на мой вопрос, как идут дела, они дали ответ уже совсем иным тоном: «От этой саранчи житья нет», — причем я отлично понял, кто эта саранча, которая забирала у них почти весь хлеб, не давая за него цены, соответствующей ценам на другие предметы первой необходимости.

Интересен также один разговор моего соседа по хутору, доктора медицины Леонида Николаевича Зубкова, который владел небольшим имением в 200 десятин около села Ярлыково. Это был замечательно добрый человек, лечивший всех крестьян даром и дававший им даром и лекарства. Крестьяне его очень уважали и любили. Он поселился в Калужской губернии за 7-8 лет до революции, купив это имение у адмирала Чихачева. Он окончил два факультета Московского Университета, химический и медицинский. По химии он работал у проф. Марковникова, а после окончания медицинского факультета был ассистентом у знаменитого доктора Захарьина. Он был прекрасный врач, но очень любил сельское хозяйство и приобрел имение, конечно, не для дохода, а исключительно для насаждения культуры в деревне. В свое имение он вложил очень много денег и ввел массу полезных усовершенствований. Конечно, соседние крестьяне, на основании предоставленного им права, заявили претензию на его имение. Но крестьянам пришлось разочароваться, так как из этого имения и соседних хуторов был образован совхоз, а село Ярлыково не получило земельной прирезки.

При разговоре с крестьянами Зубков сказал: «У меня взяли все за один раз, а с вас будут брать постоянно». «Не может быть», — ответили они ему, — «теперь наша власть». «Поживете — увидите, я в этом уверен», — закончил Зубков. Впоследствии крестьяне убедились, насколько был прав Зубков.

Ленин и Троцкий отлично понимали, что с их лозунгами «грабь награбленное» и «уничтожай помещиков и господ», они найдут миллионы соратников, не имеющих ни умственного, ни имущественного багажа; они знали, что эти люди пойдут за ними на любую авантюру в надежде получить многое, но ничем не рискуя, так как им нечего было терять. Эти массы были вооружены, а остальное население и трудолюбивые крестьяне, кормильцы страны, не имели в своем распоряжении никакого оружия и должны были молчать, так как в противном случае расправа с ними, как показывали примеры, была самая жестокая. На моих глазах в Медынском уезде, Калужской губернии, — там, где у меня был хутор, — несколько волостей осенью в 1918 году возмутились большевистскими порядками и произвели восстание. Оно было быстро подавлено, но не просто поркой зачинщиков, как это производилось в былое царское время, а двумя способами: расстрелами и также поркой. Комисар Семенов (жил в Полотяном заводе) расстрелял 110 человек*), а председатель Волостного Совета Виноградов драл беспощадно нагайкой и мужиков, и баб. А сколько таких восстаний было на Руси, одному Богу известно.

Ленин понимал отлично, что бедняков и батраков больше, чем зажиточных крестьян, и что если им дать власть, то они с’умеют расправиться с «кулаками», причем, вероятно, умышленно не было дано точного раз’яснения, что такое из себя представляет «кулак». Создание «комитетов бедноты» в деревнях сразу расслоило население на два лагеря, и жизнь трудолюбивым крестьянам, как мне не раз пришлось наблюдать над своими соседями, стала куда хуже, чем при царском режиме. Кулаков в настоящем смысле этого слова в деревнях было очень мало; они были все на перечет, и ограничение их власти можно было бы только приветствовать. Но для победы пролетариата этого было мало. Необходимо было умалить значение в деревне трудящихся, мало-мальски зажиточных крестьян.

Я приведу здесь также, как пример произвола «комитета бедноты», случай со мною, — из за моего хутора. Этот хутор был создан и культивирован на глазах у всех крестьян лично мною и моими сыновьями, которые работали в поле, как самые простые работники. Земля хутора была приобретена у крестьян по баснословно дорогой цене; им она была не нужна и заброшена, так как владельцы жили за рекой и им трудно было ее разделывать. На эти деньги крестьяне купили себе значительно большее количество земли по соседству. Я истратил на хутор массу денег и труда и старался показать крестьянам выгоду употребления плугов, севооборота и применения сельскохозяйственных машин, которые они могли бы купить целой деревней для своего употребления. Хутор имел всего 4-5 десятин в каждом из 6-ти полей и полученную рожь и овес я отдавал крестьянам на семена на обмен. Во время революции отношение ко мне и сыновьям соседних крестьян было самое хорошее, добрососедское, и они постоянно приходили ко мне побеседовать; я старался всегда их успокоить и говорил, что при всяком режиме надо работать и работать. Но вот одному из членов «комитета бедноты» товарищу Николаеву (22-23-летнего возраста) понадобилось показать власть. «Я», — говорил он, — «генерала в тюрьме сгною». Во-первых, он наложил на меня налог в 100.000 рублей, а потом в мое отсутствие явился к нам на хутор и приказал моей жене и семье Чугаевых сначала в двух-дневный срок, а потом (смилостивился) — в течении 6 дней покинуть хутор, оставив все имущество, кроме самого необходимого носильного платья.