Жизнь одного химика. Том 2 - Страница 81

Незадолго до моего от’езда в Москву, во время утреннего кофе в отеле, мне доложили, что меня хочет видеть какой-то господин по одному делу. Я попросил этого господина подождать в приемной, пока я не кончу завтрака. Когда я минут через десять пришел в приемную, то господин так невнятно сказал свою фамилию, что я не мог понять, с кем я имею честь говорить. Но с самого начала разговора я был удивлен его вопросами: это вы тот самый Ипатьев, который впервые доказал строение изопрена и сделал его синтез? это вы первым ввели фактор давления и изучили каталитические реакции с органическими соединениями при высоких температурах и давлениях? Когда я ему ответил утвердительно на все его вопросы, тогда он мне сказал, что он президент Немецкого Химического Общества и посетил меня, чтобы попросить произнести небольшую речь в заседании Химического Общества 15 мая. Я извинился, что не расслышал фамилии, и когда он сказал, что он др. Harries, который продолжал мою работу с изопреном и подверг его полимеризации для получения искусственного каучука, то я был в высшей степени сконфужен и попросил его извинения, что долго его заставил меня ожидать в приемной. Др. Harries оказался очень симпатичным человеком, и после дружеского разговора на научные темы, мы условились, что я напишу речь по-немецки и пошлю ему для редакции, а он пришлет мне свою для ознакомления. Как известно, во время Генуэзской конференции между Германией и СССР был заключен особый договор, который получил название Раппальского, так как он был подписан обоими сторонами в вилле Раппалло. По этому договору Германия и Россия делались союзниками и должны были помогать друг другу во всех случаях нападения на них других держав. Этот договор явился полною неожиданностью для многих держав, но в Германии он вызвал большой восторг, так как она после Версальского мира очутилась в изолированном положении. Из разговора с др. Harries я понял, что ему хочется отметить этот важный факт в заседании Химического Общества в особенности потому, что в Берлине присутствуют многие русские химики и их желательно также иметь гостями на заседании Общества. Я ему сказал, что с своей стороны сделаю все, чтобы исполнить его желание.

Вечером 15 мая состоялось заседание Немецкого Химического Общества, на котором присутствовало громадное число членов и гостей (громадная аудитория была переполнена). Из русских химиков, кроме меня, присутствовали В. Н. Крестинский, А. Маковецкий, Д. Прянишников и др. Президент Общества в своей речи приветствовал «именитых представителей химической науки великой России» и говорил о необходимости сотрудничества Германии и России в деле возрождения научной работы. Пока существует Версальский договор, — заявил он, — восстановление интернациональных научных сношений в полном об’еме невозможно, но мы надеемся, что мир постепенно образумится. Соглашение в Раппалло — счастливый этап на этом пути. От лица русских химиков я ответил ему краткой речью, в которой старательно обошел молчанием все политические намеки. Подчеркнув огромное влияние, которое на протяжении двух столетий немецкая наука оказала на развитие науки русской (это влияние я сравнил с ролью катализатора в химических процессах), я выразил уверенность, что это благотворное влияние немецкой науки будет продолжаться в будущем. «Тяжелый путь, пройденный нами, — говорил я, — нас закалил. Мы многому научились, и я должен сказать, что во всех нас живет твердая вера, что великая Россия снова займет надлежащее место среди цивилизованных стран и что русский гений обогатит человечество великими идеями, как в науке, так и в области искусства».

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ НА РОДИНЕ

Ввиду полного отсутствия в России одежды и обуви я решил закупить в Германии возможно больше разных вещей: чулок, башмаков, белья и т. п. Но так как в Германии тоже не было избытка таких вещей, то были установлены вывозные пошлины и багаж подлежал строгому осмотру специально для этого назначенных чиновников. Для большего удобства этот осмотр можно было делать в Берлине, — надо было лишь заявить об этом в соответствующее учреждение и тогда в назначенный день присылали на квартиру двух чиновников, которые производили осмотр, определяли пошлину, а затем опечатывали сундуки. В России до войны господствовало убеждение, что чиновники в Германии взяток не берут, но война изменила нравы. Добрые друзья нас предупредили, что для того, чтобы осмотр был поверхностным, надо хорошо угостить чиновников с выпивкой; полезно также дать им соответствующий подарок, но что, конечно, все это надо делать осторожно и деликатно. Все случилось, как было предсказано, — и все остались довольны приятным времяпрепровождением, и сундуки были запломбированы. Нельзя было винить и чиновников, которые, как они рассказали нам, получали такое ничтожное содержание, что были не в состоянии даже прокормить свои семейства. Вообще в то время рабочему классу в Германии жилось очень трудно. 1921, 1922 и 1923 годы были ужасными для среднего и рабочего классов; один работник в парикмахерской рассказывал мне, как он живет и питается; будучи холостым он едва в состоянии прокормить себя, причем не может мечтать о настоящем масле, ветчине и пр., а употребляет только маргарин, черный хлеб и самую дешевую колбасу. Положение в Германии стало улучшаться только с 1924 года, когда было установлена твердая валюта.

Обратно в Россию я ехал вместе с Генуэзской делегацией. Нам предоставили специальный вагон до Риги, — вследствие чего наше путешествие было очень приятным и удобным. В виду того, что мы являлись делегацией, никаких осмотров на таможнях не производилось, и я напрасно беспокоился в Берлине относительно осмотра тем более, что я имел дипломатический паспорт. По прибытии в Ригу нам пришлось до вечера дожидаться поезда, и мы провели день в осмотре города.